Лев Толстой, мне кажется, боялся даже подумать, что культивировать в себе самом сознание несовершенства мира нашего недопустимо, что единственная возможность борьбы с миром – личное сопротивление тоске и унынию. Впрочем, в художественной своей прозе именно это классик и проповедовал. Он и себя спасал творчеством, и сотни миллионов людей сделал счастливыми. Пусть на месяц, на день, на час, на минуту, но счастливыми же!
Есть обязательная логика заблуждений. Ошибка тактическая перестает в стратегическую ересь. Лев Николаевич Толстой превратился в фанатика своей же мысли, как только стал терять контроль над собой и вдруг забыл, что он «подлый, глупый и тщеславный старик».
«Женщина – так и говорят легенды – орудие дьявола. Она вообще глупа, но дьявол дает ей на подержание свой ум, когда она на него работает. Смотришь, сделала чудеса ума, дальновидности, постоянства, чтобы сделать гадости, а как только нужна не гадость, не может понять самой простой вещи, не соображает дальше настоящей минуты и нет ни выдержки, ни терпения (кроме деторождения и детоухаживания)… Все это относится к женщине не христианке, нецеломудренной женщине, каковы все женщины нашего христианского мира. О! Как бы хотелось показать женщине все значение целомудренной женщины. Целомудренная женщина (недаром легенда Марии) спасет мир».
24 августа 1898 года
Снова Лев Николаевич выступает противником деторождения. Теперь уже убежденным, принципиальным. В этом, как ни странно, предчувствие гением века нетерпимости, расизма. Сколько умов подхватило в ХХ веке средневековую идею женской зловредности, вновь свалив всю вину за надкушенный плод с Древа познания добра и зла на несчастных дочерей Евы.
Все это, вполне возможно, следствие раскаяния Льва Николаевича за плотскую радость, полученную от женщины в годы молодости, и надуманный, насильственный аскетизм в старости.
«Нельзя требовать от женщины, чтобы она оценила чувство своей исключительной любви на основании нравственного чувства. Она не может этого сделать, потому что у нее нет истинного, т.е. стоящего выше всего, нравственного чувства».
24 августа 1898 года
Бедная Софья Андреевна, жена классика! Всю-то жизнь твердил Лев Николаевич: «Не она, не она». А была ли ОНА в целом мире? Не думаю. И был ли ОН, познавший подлинную высоту «нравственного чувства»? Гений сам себя обрекает на одиночество; история не новая. Одиночество тоже, кстати, – грех смертный, ведущий к суициду. Никто не убедит меня, что Лев Толстой не ушел осознанно в смерть, совершив побег из дому.
«Женщины слабы и хотят не только не знать своей слабости, но хотят хвастаться своей силой. Что может быть отвратительней?»
2 января 1899 года
Ничего не поделаешь, и женщины могли мечтать не о силе своей – о свободе, ибо свобода в силе. Идиотизм современного феминизма очевиден, но здесь снова проблема крайностей, фанатизма.
«Таня уехала зачем-то с Сухотиным. Жалко и оскорбительно. Я в 70 лет все спускаю и спускаю мое мнение о женщинах, и все еще надо спускать. Женский вопрос! Как же не женский вопрос! Только не в том, чтобы женщина стала руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить ее».
20 ноября 1899 года
Дети не нужны. Но в детях продолжение жизни. Как же может женщина, жизнь порождающая, ее же и губить фатально?
«Женщины, требующие для себя труда мужского и такой же свободы, большей частью бессознательно требуют для себя свободы разврата и спускаются вследствие этого гораздо ниже семьи – думая стать выше нее».
26 сентября 1899 года
Такое наблюдается, спору нет, но читаю эти записи Льва Николаевича и никак не могу отделаться от русских пословиц-поговорок, вроде «Курица – не птица, баба – не человек» или «Бабья дорога – от печи до порога». В этом, наверно, и беда человеческого гения: от великого до банального – один шаг.
«Главная причина семейных несчастий та, что люди воспитаны в мысли, что брак дает счастье. К браку приманивает половое влечение, принимающее вид обещаний, надежд на счастье, которые поддерживают общественное мнение и литература, но брак есть не только не счастье, но всегда страдание, которым человек платится за удовлетворение полового желания, страдание в виде неволи, рабства, пресыщения, отвращения, всякого рода духовных и физических пороков супруга, которые надо нести. Злоба, глупость, лживость, тщеславие, пьянство, лень, скупость, корыстолюбие, разврат – все пороки, которые нести особенно трудно не в себе, в другом, а страдать от них, как от своих, и такие же пороки физические, безобразия, нечистоплотность, вонь, раны, сумасшествие… и пр., которые еще труднее переносить не в себе».
2 октября 1899 года
Здесь тоже проблема собственности и еврейского «личного» Б-га. «Да прилепится жена к мужу, и будут они одна плоть». Одна плоть – как форма высшей собственности. Моногамия сменила свальный грех, рабство плоти. Моногамия, брак, по мысли Б-жьей, – не рабство, а путь к свободе. Другое дело, что творит греховное человечество с этим браком, во что превращает семью. Но виноват ли сам институт, освященный Творцом, в том, что его «студенты» слишком часто предпочитают семейную войну семейному миру?
Впрочем, Лев Толстой время от времени спохватывается и вспоминает о неизбежной слабости своих умозаключений, но и здесь он упрямо ставит позади себя «пособниц дьявола».
«Разумной убежденности никогда не бывает полной. Полная убежденность бывает только неразумная, в особенности у женщин».
26 июня 1899 года
«Упадок нравственного сознания человечества в том, что большая часть людей поставлена в такое положение, что весь интерес их жизни в том, чтобы кормиться и плодиться… Хозяин, пославший нас в этот мир, требует от нас, кроме существования и продолжения его, еще и нужной ему работы».
24 августа 1898 года
Непонятно, это про разговор с бухим в трамвае, или разговор с Толстым. И если с Толстым, то почему он в тексте не присутствует, а только хасиды с их мудростью? Да и по автору бухой в трамвае, видимо, проникся хасидской мудростью, но опять же при чём тут Толстой?