Лев Николаевич Толстой. Передо мной фантастическое издание. Книга эта вышла в начале самого страшного года в истории СССР, в январе 1953-го. Конечно, самого страшного не для всех. Но для евреев, оставшихся в живых после Холокоста, – это уж точно. Впрочем, продлись царствование генералиссимуса еще несколько лет, – неизвестно, что еще натворил бы он и с другими народами советской империи.
Так вот, 53-й том собрания сочинений Л. Толстого, вышедший в зловещем 53-м, оказался, вполне возможно, единственным неподцензурным изданием тех времен, наполненным ярой антисоветчиной. Любой смертный, посмевший тогда сказать даже тысячную долю того, о чем написал Толстой, был бы немедленно приговорен к «высшей мере пролетарской защиты». Но вот она – бессмертная сила гения. Тексты «зеркала русской революции» никто не посмел тронуть.
В топках, на кострах, облитые бензином горели книги «врагов народа», в высшей степени лояльно относившихся к советскому режиму. А вот рукописи Толстого целы. Они могли сгнить в архивах, лежать мертвым грузом, но Лев Николаевич оказался сильнее Иосифа Виссарионовича. Дневники и записные книжки Толстого вышли из печати. Небольшим по тем временам тиражом в 5 тысяч экземпляров, но – вышли. Благодаря чему теперь появилась возможность поговорить с Львом Николаевичем. А почему бы и нет – спрошу я еще раз? Писатель бюрократа из себя не корчил. Принимал в Ясной Поляне каждого, кто хотел его видеть. И не только принимал, но и полюбить гостя стремился. Не всегда, правда, контакт оказывался удачным, но это понятно.
Баал-Шем-Тов (Бешт) был согласен с Львом Николаевичем. И сказал – задолго до появления на свет классика мировой литературы: «Хасид должен уметь слушать. Слушать – значит, получать. А еврей, не умеющий или не желающий получать, – это не еврей. Наш народ стал таким, каков он есть, потому что умел слушать и умел получать».
Итак, слушаем Толстого:
«Глядя на то, что делается во всех собраниях, на то, что делается на свете с условными приличиями и увеселениями, мне поразительно ясна стала, кажется, никогда еще не приходившая мне мысль, что кучей, толпой, собранием делается только зло. Добро делается каждым отдельным человеком порознь».
15 февраля 1895 года
Какой, к чертям, Нострадамус с его прогнозами! Написал все это Толстой как раз накануне безумного «века толп», века победы зла, а не победы над злом, как думают некоторые.
Лев Николаевич дожил до феномена кинематографа, однако до телевидения не дотянул, а то бы увидел на экране эти самые «кучи» обезумевших людей у подножий тронов правителей, увидел, как они толпятся на улицах и площадях, – при полном бессилии «отдельного человека». Мало того, при подозрительном исчезновении этой категории рода людского вообще.
«Отдельные люди» – хасиды – предвидели наступление подобных времен много раньше, чем великий писатель. Впрочем, они и свои времена не считали лучезарными. Хасид Менахем-Мендл говорил так: «Написано: оглядел Б-г свое творение и нашел, что оно весьма хорошо. Я этого не нахожу. Я разборчивее и требовательнее Его. С существующим миром мне нечего делать – разве что плюнуть на него… Мир этот не заслуживает даже стона».
Оговорка Менахем-Мендла любопытна. Хасид может быть искренним в гневе, но стонать от отчаяния он не имеет права.
Был у меня один знакомый – очень сердитый человек. Как-то неприязненно и громко он реагировал на любое замечание. Да что там замечание – обычную реплику собеседника встречал в штыки. Криком разговаривал с домашними.
– Боря, – спрашивала его жена, – обедать будешь?
– Да ставь наконец! – орал мой приятель.
Спросил его однажды: «Чего ты орешь все время да сердишься без причины?»
Он подумал, потом ответил негромко и спокойно: «Это чтобы не стонать и не плакать».
Судя по всему, в сердитом Борисе тоже было что-то от хасидов.
Толстой:
«Люди старательно свяжут себя так, чтобы один человек мог двигать ими всеми, потом веревку от этой своей связанной толпы отдадут кому попало. И удивляются, что им дурно. Удивительный обман. Люди сплачиваются, связываются сами собою перед опасностью для защиты. Но опасности нет никакой, и они продолжают связывать себя, и отдаются в руки тех, которые хотят властвовать».
17 июля 1898 года
Все верно, Лев Николаевич, только веревку люди отдают в руки не только «кому попало», – чаще всего отдают самым гнусным, подлым и безумным представителям человеческого рода… Так, в сердцах, бичуя политиков, вспомнил я о демонах ХХ века.
Но хасиды, хасиды! Сколько покорности обстоятельствам, но в то же время отчаянной смелости мысли! Говорит Леви-Ицхок Бердичевский: «Я не спрашиваю, зачем нас преследуют и уничтожают везде и всюду, под любым предлогом, но я, по меньшей мере, хотел бы знать, для Тебя ли все наши страдания?»
Не только о евреях задан этот вопрос вопросов – обо всем человечестве, истерзанном теми, в чьих руках оказывается веревка.
Непонятно, это про разговор с бухим в трамвае, или разговор с Толстым. И если с Толстым, то почему он в тексте не присутствует, а только хасиды с их мудростью? Да и по автору бухой в трамвае, видимо, проникся хасидской мудростью, но опять же при чём тут Толстой?