Нет, все-таки великим идеалистом был классик. Очевиден спрос «на служение обществу». Вот они ему и служили, превратившись тем самым из нуля в единицу. Умел бы тот же Чернышевский писать романы на должном уровне, он бы не стал звать Россию к топору. По крайней мере, я так считаю.
Страшится Толстой поднять руку на священную икону «народности», но ничего не поделаешь: каков спрос, таково и предложение. Классик в душе – анархист и атакует то, что атаковали вместе с ним ненавистные ему социалисты и либералы.
«Машина правительственная есть страшная машина. Если бы ясно понимали ее опасность, мы бы никогда не допустили ее образования… Нельзя выдумать для жестоких поступков более выгодных условий, как то сцепление чиновников, которое существует в государстве».
26 июня 1899 года
Слишком просто. В книге «Пиркей Овойс» сказано: «Рабби Ханина, помощник первосвященника, говорит: “Молись за благополучие правительства, ибо, если бы не страх перед ним, люди пожрали бы друг друга”». Мне по душе анархические лозунги Льва Николаевича, но точка зрения рабби Ханина, похоже, ближе к истине. Все дело в чувстве меры. Анархия так же способна превратиться в полный беспредел, как и регламентированный государством суровый порядок в собственную противоположность.
Наследник хасидов, превосходный писатель и лауреат Нобелевской премии Эли Визель точно и остроумно описал фатальную неспособность рода людского сохранять в чистоте и порядке свои же собственные идеи:
«Горе тому, кто преуспел. Ничто так не развращает революционное движение, как победа. Ибо первое поколение, поколение пионеров, сменяется поколением оппортунистов. Третье поколение продолжает борьбу просто по привычке, а четвертое – по инерции, обнажая изнанку триумфа. В конечном счете, движение расщепляется на враждующие между собой фракции, группы, секты. Существо дела заслоняется мелочными сварами. Личности заменили собой идеи, а лозунги – идеалы. Возвышенные цели утрачиваются, миссия предается забвению. Теперь борьба разгорается вокруг званий и должностей – процесс предсказуемый и необратимый. Ибо изумление и страсть не бессмертны».
Межеричский Магид причину неизбежной гибели любой человеческой идеи видел в необоримости гордыни потомков Адама. «Вы можете соблюдать каждую заповедь Торы, – сказано им, – вы можете очищаться и совершенствоваться, исполняя все предписания, но если в последний миг в ваше сознание проникнет одна-единственная, тщеславная мысль, значит, все будет напрасно. Можете сунуть все ваши добрые дела, все ваши достойные намерения в дорожный сундук и швырнуть его в ад».
Лев Николаевич Толстой ненавидел всякую партийность, и появление толстовцев, стремление своих последователей к организации испугало и разгневало писателя не меньше, чем короткие пачки танцовщиц в современном ему балете. Он понимал, что партийность эта насквозь пропитана тщеславием.
Великий писатель хотел остаться пионером своих идей, а вовсе не стремился к их победе, потому что, как и Эли Визель, знал, до чего развращают эти самые победы.
Значит, идеи ради самих идей. В лучшем случае, ради самоусовершенствования источника мудрых мыслей. Увы, с этим приходится согласиться. Сами по себе идеи людские бессильны, а, овладевая массами, неизбежно превращаются в нечто, противное их пафосу.
Непонятно, это про разговор с бухим в трамвае, или разговор с Толстым. И если с Толстым, то почему он в тексте не присутствует, а только хасиды с их мудростью? Да и по автору бухой в трамвае, видимо, проникся хасидской мудростью, но опять же при чём тут Толстой?