105 лет назад скончался тот, про кого вождь мирового пролетариата сказал: "Какая глыба, какой матерый человечище!". Предлагаем вашему вниманию публикацию, рассказывающую не столько об отношении Льва Николаевича к еврейскому народу, сколько о преломлении его высказываний через еврейские традиции
Аркадий КРАСИЛЬЩИКОВ
Дороже всего на свете добрые отношения между людьми, а устанавливаются эти отношения не вследствие разговоров – напротив, от разговоров портятся. Говорить как можно меньше и в особенности с теми людьми, с которыми хочешь быть в хороших отношениях».
28 сентября 1899 года
Мне уже не под силу испортить отношения с Львом Николаевичем. Его давно нет на свете, а я еще жив. Пока, разумеется. Так что можно и поговорить. Нет большего наслаждения, чем неспешная беседа с мудрым собеседником. Когда читаешь прозу Толстого – не до разговоров. Наслаждаешься силой, красотой, неотразимостью текста – вот и все. Дневники, записные книжки – совсем другое дело. Для разговора они годятся, для рассудительного спора, для пробы самого себя и полезного занятия – сравнения времен. И, прежде всего, для упомянутой игры идей.
Дозволена ли такая игра в беседе – споре с классиком? А почему бы и нет? Вот знаменитый хасид рабби Нахман утверждал: «В мире есть две ложные идеи. Первая – будто праведник не может ошибаться, вторая – будто, совершая ошибку, он теряет величие».
Если уж о праведнике можно помыслить такое, значит, и грешный человек, пусть и гениальный писатель, способен ошибаться, не теряя своего величия.
А вот еще одно замечание рабби Нахмана: «Мне нужны люди, спорящие со мной. Это позволяет мне расти – я все время меняюсь. Если бы я подумал, что сейчас нахожусь там, где был раньше, я бы не захотел жить в этом мире».
Помню один смешной случай. Давным-давно это было. Ехал с работы в трамвае. Сидел передо мной некто подвыпивший, запах перегара чувствовался даже из-за спины. Работяга, видно. Вдруг он обернулся, увидел меня и сказал равнодушно:
– А, это ты.
Я не стал отзываться. Мало что человек во хмелю бормочет. Минут через пять он снова обернулся, зевнул и пробормотал:
– Опять ты.
Ничего я ему не ответил, но через минуту бухарик снова уставился на меня.
– Ты?!
– Ну я. – На этот раз не выдержал.
– И зря, – сказал малый и больше уже не оборачивался.
Кого он хотел увидеть позади себя, не знаю, но убежден: не одну и ту же физиономию. Значит, было в том русском парне что-то от хасида.
Правнук Бешта, рабби Нахман, ненавидел скуку и больше всего на свете страшился банальности повторений. Он говорил: «Ангелы, возносящие хвалу Г-споду, никогда не остаются теми же. Г-сподь изменяет их каждый день. Кто повторяется, повторяет себя, отдаляется от Б-га и неугоден Ему».
Сознаю, что моя беседа с классиком – бегство от скуки рутинных дел, от повторения своих же горестных, почерпнутых в книгах заблуждений.
Непонятно, это про разговор с бухим в трамвае, или разговор с Толстым. И если с Толстым, то почему он в тексте не присутствует, а только хасиды с их мудростью? Да и по автору бухой в трамвае, видимо, проникся хасидской мудростью, но опять же при чём тут Толстой?